Верхом на чудных облаках

Для мужчины, в мирное время, нет лучшего окружения умереть, чем на любимой женщине или за любимым делом.

***
Всему своё время и ценно умение угадать его. Как часто, к разочарованию и сожалению, мы ошибочно полагаем: «Вот, вот оно — самое время!». Ан нет, не то время или не для тебя.

Время — да, самый ценный и не восполняемый (пока не умеем), и, как правило, несвоевременно оцениваемый ресурс человеческого существования.

Когда обоняние обостренно, аромат терпких лилий или сладких роз обратит твоё любопытство в основной инстинкт. Но магия запаха и цвета бессильна обмануть твоё сердце. И посреди ботанического сада экзотических цветов ты закроешь глаза и перестанешь дышать, охваченный бесконечностью желания анютиных глазок.

Нет попыток обмана мучительней, чем попытки обмана самого себя. И нет горче плодов неправды, чем плоды неправды самому себе.

Важнее того, что останется после тебя — то, что унесёшь ты с собой. Истинные ценности не во вне, а внутри тебя.

И я купался в её вороных волосах, и погружался в глубины глаз её души, и
сердце моё сжималось от счастья быть с ней, пусть даже секунду, пусть даже
лишь век.

И мир вокруг, и вся бесконечность вселенной, и время - до и после -
сворачивались в пространство под нашими телами, сплетенными так, словно две
половинки Единого, словно Инь и Янь всего мироздания. И тогда уста мои
замолкали, и мы слышали симфонию наших сердец, нотами которой обращались
звёзды, а дирижёром сам Бог.

В мире бандерлогов даже львы страются держаться на скалах по-выше.

90% неудачников — те, кто, чего либо желая, не сделали и шага, пусть даже назад, к своей цели, к своему желанию.
Оставшиеся 10% — обреченные, то ли сами собой, то ли роком каким, то ли генами или кармой, быть Сизифами этой планеты: снова и снова жуками-скоробеями карабкаться в гору, чтобы который раз сковыркнуться с неё и вновь закарабкаться.

И парочка цитат на тему:
«Если что-то решил — не промедляя действуй, пока страх не охватил тебя» (Наполеон)

«Шанс выиграть в лотерею ничтожен. Но если не купить билет — он равен нулю» и «Вероятно, ты не забьёшь гол и со стодесятой попытки, но если ни разу не ударишь по воротам — ты не забьешь его никогда» (не помню, кто)

И однажды он побежал. И бежал. И бежал. И снова бежал. Без оглядки. Без остановки.

Бежал. Пока, наконец, не забыл: от чего бежит, откуда, куда и почему — тогда остановился.

И увидел безгранье полей вокруг, уставшую даль дороги — что вперёд, что назад — и нависший свинец налитых туч наверху, тут же разродившихся размашистым ливнем.

И так стоял он ещё немного, мокрой курицей, задравши голову вверх — к щедрым тучам, и смиренно принимая небесное омовение своё по длиным волосам, по усталым векам, по обветренным скулам, щетине и молчаливым, теперь — чуть дрожащим, губам.

А если вдруг ему повстречалась трепетная лань, подраненная когда-то — теперь шарахающаяся от малейшего потреска — он обращался удавом, и медленно-медленно, чуть слышно шурша по уже засохшей редкой траве своими прохладными, заворожительно бликующими солнцем ясного осеннего утра, чешуйками, чтоб не спугнуть — томно шипя и так усыпляя, оборачивался вокруг кольцами. Плотнее. Ещё плотнее. Транс.

И вдруг ты оказываешься совершенно один посреди огромной, шуршащей, шаркающей, разнонаправленно двигающейся, бубнящей и молчащей, и вникуда смотрящей толпы. Совершенно один. Среди толпы. Как нежданный зёленый побег среди пустынных барханов. Как брошенное, в самый разгар торговой толчеи, на восточном базаре дитя. Посторонний. Для всех. Совершенно один. Среди массы людей. Таких же, как ты.

И вот стоишь ты совершенно один среди бурлящего людского потока, незамечаемый, но толкаемый всеми, и вдруг замечаешь, как там, чуть поотдаль вперёд, малыш нечаянно выпустил гроздочку цветных шариков, наполненных гелием, и они вырвались вверх, и полетели — выше, выше, выше: и ты следишь за ними взглядом, и вслед задираешь голову, и когда они почти сливаются в небесной глубине — вдруг улыбаешься. Совершенно один. Среди людей, таких же, как ты.

О ледовые кубики вечности закоржевевшие подушечки пальцев моих
помнят ещё твои-мои черточки, губ очертания, волос твоих касанье...
---<-«@

...каждая секунда сжимала его сердце сильнее — они прощались, быть может, навсегда и это, последнее, просто оглушало его, отстранив от толкущихся рядом авиапассажиров и тех, что также прощались. Нет, не также — ведь, они были одни, единственные двое, нежно и тесно сплетшихся в глубоком поцелуе, кружившем головы обоих и невольно оборачивающем любопытные головы других, в чьих глазах читалась непреднамеренная зависть к счастью быть любимым.

Это был самый долгий и проникновенный поцелуй его жизни, не считая тот, когда однажды они встретились вновь.

Он долго рассказывал ей о себе, о своём взрослом детстве, о бунтарском отрочестве и сумасшедшей юности, о том, как иногда, казалось, касался крылами кончика небесных звезд и как собирал себя по-кусочкам под ехидными усмешками прохожих, всего лишь прохожих; как щекотно катилась по щеке сладкая слеза радости, когда он встречал новорожденную дочь и как въедались в кожу соленые капли отчаянного бессилия, когда на липких от крови руках умирал его единственно-верный друг.

Она, уютно положившая длиноволосую белокурую голову на его грудь, поблескивающую в лучах луны своим серебром, долго слушала, иногда целовала его легонько и тихонечко гладила по уже щетинистой щеке, пока не уснула, — так тихо, так сладко и незаметно ни для себя, ни для него.

Когда он закончил свой долгий предрассветный рассказ, отсвет церковных куполов, через до прозрачности вымытые накануне стекла окон, наполнил золотом всю спальню с благовонием ночного горения их любовных страстей. И его глаза, смиренно принявшие золотой свет этого осеннего утра, навеки застыли.

Осень. Время пришло.

Однажды он проснётся рано утром, так рано, что обнаружит иней на своём замершем во сне сердце. И поймёт, что ни радуга, ни солнечный свет, ни чья-то радость или печаль, ни её смех или плач, ни его боль, ни его радость более не трогают его заиндевевшее сердце с процарапаными буквами, составляющими ВЕЧНОСТЬ. И так обретёт свой покой.

ответом Марте

Я, было, заснул, но дрожь её тела, шевеление пяток и эта дурацкая грелка в ногах — разбудили, и не могу уснуть. Дышу. В её спину, в затылок. Застрявший в её волосах свежий запах шампуня. Не могу заснуть. Повернулся на спину. Королевская поза. Какой же я король?! Смешно. Тут же вспомнились те пчёлы Лоры Белоиван, которые "так часто мрут. Хули, они же маленькие". При чем здесь пчелы? А люди? Они маленькие. Все такие смешные, такие маленькие и так часто мрут.

Я слышу хлюпанье под её веками. Быстрая фаза сна. Засыпает. Видит что-то, поэтому глаза смешно бегают под веками, которые там, с оборотной стороны, что-то показывают ей, как на проекторном экране.

Засыпаю. Вхожу в тенистый дворик маленького, чуточку смешного — не могу понять, чем — белого домика. Запах вечно недозревшего винограда. Тяжелый, тёмный, длинный стол, пропитанный пивом и арбузным соком. За столом - две мои женщины. Мои? Две? Обе? Боже, какие они маленькие: одна — беленькая, другая — темненькая. Трепетной ловкостью нежных рук, что-то перебирают, о чем-то смеются. Замолкают. Увидели меня и замолкли. О чем они смеялись?

Смотрят на меня. Обе. Две маленькие. Совсем не смешные теперь. Два взгляда. То ли помешал, то ли они всё уже знают.

Два женских взгляда на меня, но вместо чуть уловимого возбуждения — от того, что две, обе, мои, женщины, одна — беленькая, другая — черненькая — пронзающий холод под тенью и голодным волчарой терзающая сердце — ещё горячее, ещё живое — тоска. Что-то в глазах, до рези, словно песком с их обеих ладоней, совсем теперь не маленьких и совсем не смешных — это желание, резкое пожелание ясности: чтобы всё было одно — одна женщина, одна правда, одна жизнь.

И вдруг под ногами, будто босыми — пупырчатая кожа её любимой, этим холодным и жарким летом, жабы. Чёрт, это же грелка!
Я снова проснулся, а она ещё спит.

— Да ты ловелас! — её короткое резюме его рассказа до рассвета.
— Ты хотела сказать: «Кобель»?
— ...
— Да-нет, я, скорее — Солнце, которое светит всем. Ну, не может оно светить кому-то одному. Это, ведь, Солнце!
«Да-а-а, уж, Солнце! Которого никто не ебёт», — не сказала, но только подумала она.

Остывающее лето скатывается залипающей сладкой каплей перезревшего персика по моим венам, всё еще взбухшим тахикардией и томительной жарой. Она проскочила запястье, перечеркнутое заборчиком шрамированного счастья юных лет, но не смогла ускользнуть от всё еще жаждущего сладостей твоих языка.

Наконец-то оно кончается, это жаротупительное и голодное лето.

Здравствуй же, осень!
И я продолжаю любить.

...а потом вдруг тишина. Сидишь забытым полярником у радиостанции, включаешь каждое утро, крутишь ручку волн и только потреск да пересвист в ответ. Нет, ты, конечно, мог бы дать позывные в эфир, тогда, наверняка, что-нибудь тебе и ответили бы. Но ты молчишь — вдруг белые медведи услышат — только снова и снова крутишь ручку волн, которые отвечают тебе притихшим эфиром.

...а вокруг — снежная бесконечность с нередкими ледовыми торосами, а наверху, стоит запрокинуть голову, — черная бесконечность нависшего неба, поблескивающая мириадами не тебе маяков. На следующее утро, вскипятив на сухом горючем помятый алюминиевый чайник и сделав пару шумных глотков, ты снова включишь радиостанцию и снова будешь крутить ручку волн. А скоро Зима...

Пожалуй, это был единственный эпизод его сознательной жизни (если к его жизни вообще применимо хоть какое-то сознание), когда он любил.

С ней он научился любить по-настоящему. Он любил её так, что полюбил самого себя. Вот потому-то он так не хотел, так боялся отпускать её, потерять эту любовь. До ужаса боялся.

Он не желал снова погружаться в свои бездные тёмные воды — ему так нравились эти солнечные блики на тёмной мокрой шкуре. Он не хотел снова ненавидеть себя...

50... 60... 80... 100... 140... 190... ...

А иногда мы говорим песнями. Никогда такого не было. Ни с кем. Только с ней.

Иногда мы говорим песнями — а иначе и не передать, не рассказать, не поделиться. И вот слышишь вдруг песню — это оно, то самое, что хочу сказать, но простых слов, только слов, не хватает — нужна особая рифма, нужен звук, нужна песня. И после, при случае, пишешь: «Привет:) А у меня есть новая песня. Хочешь?»

— Привет! Хочу:) Бросай, — тебе в ответ, и ты бросаешь: «Лови», — и байтами летят слова, их рифма и звук — такие простые, такие сложные слагаемые того, что хочешь сказать, передать, поделиться.

И потом они несколько дней слушают одну и ту же песню. В разных городах, разных потоках, под разным таким солнцем. Одна песня. На двоих. Про них. Про тебя. Про всё.

А иногда мы говорим песнями...

— А ты помнишь, помнишь: как мы накрывались полупрозрачным — из пуха синей птицы из сказки — одеялом нашего счастья и там, укрывшись от всего, что не было я и ты, хихикая разглядывали Камасутру?

И у нас было два маленьких фонарика. А иначе мы ничего не разглядели бы под нашим одеялом: вокруг его полупрозрачности — тёмный космос холодного пространства.
Лучик твоего — с оттенком нежно розового и моего — почти белого, но цвета электрического разряда. Когда лучики пересекались — мы видели цвет счастья, которого нет ни в одном печатном каталоге или палитре графической программы.

А потом батарейки фонариков стали садиться. Нужно было пойти в магазин.
Только у наших батареек оказались разные магазины. К твоему фонарику можно было купить только в большом ГУМе, до которого долго ехать в метро, перескочив с ветки на ветку. А для моего — и в отделе «Эльдорадо», совсем рядом — три шага, почти напротив двери.

И когда мы сбросили одеяло счастья, нам стало легче дышать.
— Какое оно тяжелое, это счастье...

Да — нет, ещё не кончилась жизнь,—
одичавшая нахуй, воронёная песнь моя о любви и о боге, —
сбитая спесь недоученного самурая.
— Эй, вы — там, я ещё здесь,
если кто не заметит
цвет моей радужки
в антибликовой оптике
из слухового окна.

Я родился не пикнув. Лишь потом, покряхтев, отдышался стерпев.

Я не стал космонавтом и не стал полководцем, и не было войны, где я стал бы героем. Я жил ремеслом, незаметно полезным, терпеливо.

И вот уже справа — твой светлый ангел, а слева — тёмный. Но не выкатываются слезы — размывают картинку светлого лика, ты потянул было руку, но обреченно роняешь. И ты наблюдаешь, как грустно болтаются твои ноги, когда тёмный ангел волочёт тебя за волосы.

Нужно занять место в аду, чтобы оно не досталось кому-то из тех, кого любишь ты.

И вот перед тобой трон Люцифера и сам он на нём, спросит: «Кто Царь твой?»
— Иисус – он главный терпила, — ответишь.
Люцифер рассмеявшись, предложит: «Ты, верно, не знаешь историю обо мне. Я – твой Царь. Я самый главный терпила», — и поведёт рассказать.

Кажется, ещё вчера я был счастлив. Он тискал меня каждые пятнадцать минут. Жар его ладони не давал остыть моим пластиковым рёбрам и спинке цвета «матовый металлик». Совсем недавно, его тонкие сильные пальцы нажимали все мои кнопочки, даже те, о существовании которых я и не знал или окончательно было забыл. Меня даже перестали беспокоить неловкие касания моих чувственных сенсоров, к которым он за два года так и не привык и потому всякий раз чертыхался в раздражении.

Совсем недавно — кажется, ещё вчера, я просыпался и засыпал с приветливо светящейся улыбкой легкого изгиба ряда изящных наборных клавиш, даже когда он раздвигал меня посреди ночи, нащупав под уютной подушкой. Нет-нет, не подумайте: он очень даже традиционной ориентации, вот только я — слайдер.

А теперь... Теперь я для него — словно вещь, привычная, необходимая и всё ещё ценная, но только вещь. Вот и вчера. Я получил от неё эсэмэс. Позже — она дважды перезвонила. Потом — ещё раз. А он даже не посмотрел на меня. Он вообще забыл обо мне, потому что был выходной день и перед послеобеденным сном у меня выключили звук, а после — и вовсе забыли, оставив впихнутым под шерстлявую кошачью лежанку.

Быть может, это — потому, что я всё реже и реже доставлял ему радость, а после и вовсе замолк? И он успел привыкнуть к моему молчанию.

И всё же, люди так жестоки: в конце-концов они напоминают и тебе, что ты — всего лишь слайдер.

Зажав сигарету почти идеальной белизной своих зубок и небрежно уронив ещё почти полную пачку его любимой табачной марки, она встала напротив окна, спиной к нему. В ней всего было «почти»: почти красивая, почти блондинка, почти умница, почти ангел. И, главное, она «почти» любила его.

Но ему претило «почти». И как слово, и как понятие, и в качестве проявления.

И это хорошо, что она обернулась спиной, хотя, обычно, это и вовсе выводит его из себя, если, конечно, женщина при этом не в постели – так она не увидит его глаз, снова изменившихся в цвете — теперь на уничижительный оттенок, но с прежним выражением наслаждения, скользящих по линиям женского силуэта сквозь просвет накинутой ею белой мужской сорочки.

( мрачноватое продолжение кусочка че-ка «Любовь без правил» для лиц, с устойчивой психикой )

Раскидистой, разлапистой тенью по стенкам и потолку, тоска вползла в маленький, но уютный и светлый кабинетик, и захватила его в свои непрошенные объятия сотнями фиолетовых лапок.

(рабочий эпизод)

Посмотри на свои ладони. Посмотри же!
То, что ты увидишь — эпидермис, поверхностный слой твоей кожной оболочки, под которым — собственно кожа (дерма), состоящая из соединительной ткани, эластичной ткани, гладких мускульных волокон и жировой ткани. Но нам сейчас интересны не ткани, которыми слоится дерма, а сосочки в ней, ты не увидишь их сейчас, но именно они создают на её поверхности загадочные узоры. Эти сосочки имеют наибольший размер как раз на ладонях. Там они располагаются рядами и так образуют возвышающиеся гребни, разделенные бороздками. ( продолжить чтиво )

(зарисовка)

— Знаешь, что мне нравится в тебе?
— ?...
— Нет, не так. Знаешь, что делает тебя отличным от привычного, почти бесцветного, ряда других?
— И что же?
— Другие после обращают свои сердца в камень. Люди с каменным сердцем. Теперь ты знаешь, откуда берутся циники.
— А я? Ведь я также циник. Разве не видишь?
— Ты? Нет. Твое сердце открыто. Циник?... Циник с открытым сердцем — такое бывает? Если так — это еще одна твоя необычность.

С истории первой своей любви, он ходил, блуждал, бегал, подраненным ползал и летал по бесконечному лабиринту бога, имя которого — Любовь.

Он прошёл все повороты: первое свидание, встреча восходящего Солнца, брак без любви, одиночество вдвоем, вереница романов, измен, страсть на край света, безумства ночей, первая ночь, брак затычкой на кровоточащую рану и многие, многие другие, — все, почти, кажется, все.

Он прочел все указательные стрелки в этом лабиринте: вот мой номер, да, знакомься — это моя мама, единственный, согласна, хочу тебя, лучший, ненавижу, люблю, убирайся, эти часы подарил мне мой папа, жалею, вдох, презираю, выдох, не нужен, не звони, у меня все хорошо, уходи, ухожу, не люблю.

Он вошел в него, прочитав на входе «Навсегда». Будет ли выход, где прочтёт «Никогда»? Если такой выход есть в этом лабиринте, он, скорее, останется в нём навсегда. Потому что он решил оставаться открытой мешенью его — Бога Любви — золотых стрел с алмазными наконечниками, разбивающими и камни.

— Да, я открытая мишень для тебя, моя Любовь.

Когда я был мальчиком (неуж-то такое было?! — удивляюсь себе сам))), и случались непростые моменты моей мальчишеской жизни, — убегал за город (небольшой городок — минут 30 пешком поперек, от края до края), часто — в лес, иногда — находил местечко с чистой травой, ложился на землю спиной и смотрел на облака, — так иногда входил в своего рода транс, ощущения: ты снова невесомо подвешан, между небом и землей, а над тобой, совсем рядом, кажется, чуть не касаясь кончика носа, облака.

Однажды, так ушел в лес, прихватив в рюкзачке банку шпрот, морс в термосочке и банку сгущенки. Не знаю, как далеко, но шел почти весь день, пока не заметил, как стало садиться солнце. По дороге, на привальчике, опустошил консерву шпрот и полтермоса малиново-брусничного морса. Лес успокаивает, приводит мысли и чувства в порядок, наводит ясность.
( и че там дальше? )

Сладкий кусочек (из черновика «Любовь межгородом»):

...и я снова уведу тебя в свой дивный сад, который взращу в своём волшебном сне в ночь на завтра. Я же твой волшебник — и ты знаешь. В нём — том дивном саду — удивительные деревца с аккуратными шариками крон из листочков ярко-салатового цвета. И на каждом деревце щедро развешаны счастливые апельсины.

Ведь ты любишь апельсины, да? Иногда, как тогда — помнишь?

И в том дивном саду усажу тебя на качели, увитые зеленью неизвестным науке растения с миниатюрными цветочками в цвет твоей радужки. И буду раскачивать.

И скоро ты станешь макушкой всполыхивать облака, и там, наверху, ты встретишь мой приветливый взгляд на тебя и мою, как тогда — чуть смущенную, улыбку тебе. И ещё, вокруг, ты увидишь всю бесконечность глубины океана звёзд, в котором резвится мой небесный дельфинчик (ты знаешь). А внизу — под своими босыми ногами — родную и такую милую, с такой высоты, голубую планету.

Я же твой волшебник — и ты знаешь. А волшебники могут всё — даже подарить тебе счастье. Только люби меня, ведь ты не сможешь принять мой подарок, если не будешь любить меня.

Люби меня всегда. Как я люблю тебя.

(авторство моё, цитирование с гиперссылкой на этот пост. Копирование и прочая имение — разумеется, запрещено.)